Половая жизнь американских граждан. Россия. Видео

Вместо вступления: заработная плата учителя класса Дженнифер Фихтер обычно превышает $60 000 в год
Дети в Америка, и процессы в их защиту, если это связанно с нарушением их прав и физическим насилием над детьми со стороны государственных служаших – любимая безпроигрышная тема адвокатов, как и вообще любые дела связанные с нанесением вреда со стороны государственных органов и выигранные  у государства
суммы могут выражаться в миллионах долларов. BRBNews New York

Andrei Desnitsky
Особенности половой жизни американских граждан как ключевая тема рунета.

Anatoly Vorobey
Учительница из Флориды приговорена к 22 годам в тюрьме за то, что занималась сексом с тремя 17-летними учениками.
То есть ровно за то, чем хвастался (с переменой полов) журналист Венедиктов (http://avva.livejournal.com/2413140.html). Думаю, Венедиктову стоит избегать Флориды.

Приговор в 22 года тюрьмы за совращение 17-летних юношей не нашел понимания у русскоязычной аудитории. Можно не сомневаться: если бы Дженнифер Фихтер жила в России, она отделалась бы существенно более легким наказанием.

Многие комментаторы ставят себя на место учеников и приходят к выводу, что такая учительница – мечта каждого “17-летнего балбеса”:

Evgeny Finkel
Мальчики, давайте поделимся на три группы: 1) те, у кого такая “училка” была (не обязательно в школе), 2) те, кто о такой “училке” мечтал, но увы, 3) те, у кого такой училки не было, и слава Аллаху. И сравним мнения, соотнеся их с той или иной группой. У меня такая “училка” была. И жалел я только об одном: что возможности повторить первый опыт с той же дамой не имелось. Пал жертвой, низко пал, а хотелось еще ниже. Мне было 16.

Andrey Biljo
Что было бы лучше если бы они трахались в заброшенных помещениях со своим прыщавыми сверстницами?
Учительница должна быть Учительницей во всем. Она ей и была.

Холмогоров Егор
Вообще-то да. Вы не поверите – было бы лучше, если бы они трахались с прыщавыми сверстницами.

Комментаторам с “детской” позицией возражают те, кто занимает позицию “родительскую”:

Татьяна Малкина
характерно, что все мы так заводимся из-за историй про чужих училок, по-моему, в основном именно потому, что проецируем эти истории (и разный свой опыт – от травматичного до чудесного) на наших детей. а это так не работает. это не переводная картинка. но и не проецировать тоже не можем. всех жалко в результате. наши дети обязательно встретятся со своими хищниками. остается надеяться лишь на адекватную подготовленность и везение

Не все согласны с тем, что 17-летних можно считать детьми:

Jaroslav Šimov
Эта история – один из побочных эффектов распространившегося в западном (в широком смысле слова) культа детей и детства. Причем детству позволяют затягиваться чуть не до бесконечности. Соответственно априори освобождая уже вполне созревшую (особенно физически) личность от ответственности за свои поступки и плодя целые поколения, у которых в штанах уже ого-го, а в мозгах де-факто соски с погремушками.

Другие напоминают, что по законам штата Флорида возраст согласия наступает не раньше 18 лет, а закон есть закон.

Vladimir Pavlov
Проблема не в морали, нравственности или ханжестве. Проблема в том, что мы или подчиняемся закону или боремся за справедливость, что бы каждый под этим ни понимал. Путь закона – это путь так называемых развитых стран и мы знаем куда он привел. Путь “справедливости” — это путь России. И мы знаем в каком месте россияне сейчас находятся. Само то место откуда можно критиковать американское правосудие…

Но и на это возражение имеются свои возражения:

Denis Dragunsky
А СИЛЬНЕЕ ВСЕГО МЕНЯ ВОСХИЩАЮТ ЛЮДИ,
которые текущее законодательство воспринимают как абсолютный нравственный запрет, типа как бы от Бога. Хотя он от людей. Восхищает эта плотная, просто иголку не вдвинешь, включенность в социально-правовой контекст. Хотя “учительнице спать с учениками запрещено” и “учительнице спать с учениками НЕЛЬЗЯ” (вот так, для убедительности прописными) – это вещи все-таки разные.
Давайте без обид, дорогие друзья, но получается грустно: 90 лет назад в СССР вы бы, наверное, говорили: “потомкам дворян и прочих эксплуататорских классов нельзя доверять, ну просто НЕЛЬЗЯ!” А 400 лет назад – “да, наверное, ведьму надо было умертвить поласковее, быстро сжечь без пыток, но колдовать нельзя, понимаете, просто НЕЛЬЗЯ!”
Эх.

Но даже если оставить в стороне возраст согласия и справедливость законов, против Дженнифер Фихтер остается один железный аргумент. ​

Olga Bakushinskaya
И еще про равноправие. Меня удивляют, что одни и те же люди долго тут возмущались истории с семнадцатилетней Хедой, а теперь возмущаются, что учительнице дали 22 года за секс с тремя семнадцатилетними парнями. Типа, они же удовольствие получили. И вообще. Так вот. Секс с учениками, это, дорогие мои, уголовное преступление. Развращение несовершеннолетнего с использованием служебного и зависимого положения. Табу это. И инцест табу. Если еще кто-нибудь скажет, что “у нее уже сиськи” или “у него уже борода”, прощупайте себя на предмет, есть ли у вас уже мозг.

Помимо “родителей”, бескомпромиссную позицию заняли психологи, врачи и учителя (в том числе бывшие) – они не понаслышке знают, как важно проводить четкие границы между работой и личной жизнью.

Холмогоров Егор
По человечески Фихтер жалко, хотя объявлять её жертвой политического гомосексуализма я оснований не вижу, по крайней мере до тех пор, пока за гомосексуальный секс в аналогичной ситуации американские судьи не дадут меньшее наказание.
Но не дай нам Бог, «назло американцам» качнуться в другую сторону и счесть, что секс учителей со школьниками это нормально, допустимо и терпимо. За этим стоит такое море боли, слез, трагедий, лжи и человеческой подлости, что, пойдя на сделку с порнопедагогикой, нам будет не отмыться от этого греха ни в этом веке, ни в будущем”.

Что это за “политический гомосексуализм”? Некоторую ясность вноситАртем Рондарев:

Поскольку озабоченность российских блогиров американской фемидой не уменьшилась за ночь, решил я создать темплейт претензии российских блогиров, чтобы им не выскребать из головы аргументы, которые за них уже давно придумали. Просто вешайте нижеприведенный текст, добавляйте фотку училки и начинайте хэдбенгерствовать: здесь все есть:
«Гомосексуальное лобби Америки ни за что посадило красивую гетеросексуальную женщину, которая всего лишь выдала мальчикам путевку в жизнь, в то время как Брейвик получил меньше, вот она, ваша демократия, и эти люди запрещают нам ковыряться в носу, мне бы такую училку, всем привет, ваш белый гетеросексуальный задрот, уже полгода без секса, остановите планету, я слезу».

Jaroslav Šimov
Очень смешно и противно читать русские лоялистские возмущенные комментарии на тему этого идиотского (безусловно) приговора в духе “и эти люди запрещают нам ковыряться в носу”. Ээээ, пардон, вообще-то если вы за “консервативные семейные ценности”, то вы радоваться должны торжеству американской пуританской юстиции: ату ее, суку! мочи ее, развратницу! Так что трусы или крестик, как обычно.

Если и есть какая-нибудь связь между “гомосексуальным лобби” и делом Фихтер, то скорее уж такая:

Ostap Karmodi
Всем, кто верит в общественный прогресс, надо пять раз перечитать новость о том, как американской учительнице дали 22 года за секс с 17-летними учениками.
Общественное мнение, к сожалению, требует нарушителей морали, которых надо наказать по всей строгости закона. Свято место пусто не бывает – гомосексуализм перестал быть чудовищным грехом, значит нужно срочно найти другой чудовищный грех.

Абсурдность срока в 22 года отмечают все без исключения. Но параллели между судьбой Фихтер и происходящим в России смогла увидеть только Людмила Петрановская:

Слушайте, эта дама – она ж прям портрет россиянской патриотически озабоченной общественности.

У нее это не первый случай, но в первый раз она легко отделалась, увольнением без суда и запрета на профессию (см. 2008, Грузия). Выводов не сделала, и начала по новой, ибо ну очень вштыривало. А если очень хочется и вообще я такая обаятельная и привлекательная, то кто мне указ?

И вообще, они сами хотели. Они волеизъявили. Все было добровольно и с песнями.
Законы – какие законы? Этика профессии – какая этика?
Это вы все свободных женщин не любите, вам бы лишь бы они стояли на коленях. Небось, другим (мужикам и гомосексуалам) все можно. И Косово, да.

Потом началось разбирательство, и наша героиня не придумала ничего умнее, кроме как врать под присягой. Мол, не я, и не то, и не так, и вообще: а где ваши доказательства?
Не знаю, были ли у нее утверждения что “не она это все начала, она только отвечала на события”.
И веселиись ли в ходе процесса ее искандеры.

И вот приговор, и озадаченное лицо с закушенной губой: неужели это все со мной на самом деле?
Реальность вас встретит радостно у входа – и пыльным мешком по голове.

Портрет получается – один в один. Тогда, конечно, понятно, что нужно переживать. 22 года, капец. ЗА ЧТО???

Правда, говорят, в реале столько не сидит никто, не знаю уж, правда или нет (и зачем тогда вообще эти жуткие сроки, если все равно не сидят). Хотелось бы, чтоб правда. И для нимфы энтой, и уж тем более для нас.

Аля Пономарёва svoboda.org

Биография Дженнифер Фичтер
В июне 2003 окончила старшую школу Пакстон (Paxon High School) в Джэксонвилле (Флорида). В августе того же года поступила в университет Флориды. Обучалась в университете до декабря 2006 года и в итоге получила степень бакалавра искусств по специальности английский язык.

В августе 2007 года 22-летняя Фихтер начала работать учительницей в средней школе Робинсвуд города Орландо. Она преподавала english language arts (ELA), что дословно можно перевести как английская словесность. Это учебная дисциплина, аналогов которой в России нет. Она подразумевает изучение и совершенствование языковых навыков. Традиционно основными составляющими предмета являются: литература и язык с точки зрения лингвистики, а также умение читать, писать, грамотно говорить, слушать, плюс навыки визуальной грамотности. Однако в ноябре 2008 года администрация школы обвинила Фихтер в «недопустимых отношениях» с восьмиклассником и отстранила от преподавания, а декабре Дженнифер уволилась.

В августе 2011 начала работать в старшей школе Кэтлин Kathleen High School Florida

Следствие и суд
Дженнифер была арестована в апреле 2014 года по обвинению в 37 эпизодах сексуальных отношений с несовершеннолетними. За каждый подобный эпизод Дженнифер грозило до 15 лет тюрьмы, однако в апреле 2015 года она отказалась от сделки со следствием, предлагавшим 25 лет тюрьмы суммарно за все эпизоды.

Во время суда Дженнифер раскаялась в содеянном и призналась, что один раз ей пришлось сделать аборт от одного из учеников.

2 июля 2015 года судья огласил приговор, отправив Дженнифер Фихтер в тюрьму на 22 года, назвав её «хищницей», и пожелал ей исправить свое поведение во время заключения.

НОВОСТИ РУССКОГО НЬЮ-ЙОРКА США МАНХЕТТЕН БРУКЛИН КВИНС СТАТЕН АЙЛЕНД БРОНКС

Рискованная игра Дональда Трампа

Миллиардер и кандидат в президенты США Дональд Трамп разыграл самую болезненную для американцев карту. Его рейтинг после расистского в чистом виде высказывания удивительным образом подскочил. Расовая карта в американской политике до сих пор может быть козырем.

НОВОСТИ РУССКОГО НЬЮ-ЙОРКА США Манхеттен Бруклин Квинс Статен Айленд Бронкс Нью-Джерси

Земфира с флагом Украины на концерте в Тбилиси

Земфира с украинским флагом на концерте в Тбилиси, ложная новость о смерти Макаревича на взломанном сайте Грушинского фестиваля, военно-патриотический уклон на фестивале “Нашествие” и нашествие православных активистов на концерт по случаю 20-летия радиостанции “Серебряный дождь” – поп/рок-музыка в последние дни выбилась в хед-лайнеры новостных лент.

Все выходные русскоязычный интернет обсуждал видео из Грузии, на котором Земфира наклоняется со сцены, берет у кого-то из зала украинский флаг и поднимает его над собой.

В обсуждении поучаствовал даже председатель комитета по международным делам Государственной думы:Screen Shot 2015-07-06 at 19.37.12
Судя по откликам в российском интернете, Земфиру может ожидать травля, подобная той, с какой столкнулся Андрей Макаревич после выступления перед беженцами на востоке Украины.

25 июля в Москве на фестивале “Пикник Афиши” должен состояться новый концерт Земфиры. Один из устроителей фестиваля, журналист Юрий Сапрыкин, говорит, что сохраняет абсолютное спокойствие, несмотря на такую реакцию на тбилисский концерт певицы:
– Люди, которые ловят любой момент для того, чтобы обрушиться, неважно, на артиста, на журналиста или на общественного деятеля, который сделал непозволительный с их точки зрения жест, просто нашли себе очередную мишень. Главным рупором всей этой кампании выступает холдинг “Лайфньюс”, у которого с Земфирой давние напряженные отношения. В поступке Земфиры я ничего ни скандального, ни криминального не вижу, вообще нет никакого повода для обсуждения. Она не призывала кого-нибудь убить или разбомбить, как делают регулярно многие ее нынешние оппоненты, она просто взяла в руки флаг. Для того чтобы этот жест интерпретировать как нечто антирусское или человеконенавистническое, нужно обладать совсем извращенной фантазией. Так что я смотрю на все это абсолютно спокойно.
​– Только что была годовщина “Серебряного дождя”, туда пришли православные активисты. Вы не опасаетесь, что к вам на фестиваль тоже придут православные активисты выражать свое отношение к Земфире?

– Она что-то сделала антиправославное или кощунственное? Мне кажется, рассматривать эту ситуацию с религиозной точки зрения было бы вообще странно. Придут, не придут – это же заранее не угадаешь. Придут – будем встречать. Не придут – отлично, значит, займутся какими-то более полезными для души делами. Я не хочу заранее загадывать и ни к чему готовиться.
​– Это такой способ чуть-чуть уклониться от правды, потому что сейчас православие – это такая триада патриотическая, православная и, видимо, в достаточной степени военизированная.

– Это совершенно не способ уклониться от правды. Если на фестиваль придут православные активисты, антиукраинские активисты, какие угодно активисты, их охрана отведет в кассу и попросит купить билеты, дальше пусть делают, что хотят. В отличие от праздника “Серебряного дождя”, количество людей, которых можно собрать в Москве, которые захотят устроить какие-то неприятности, оно на фоне общего количества посетителей “Пикника Афиши” совершенно ничтожно. Людей, которые приходят туда для того, чтобы слушать музыку и радоваться жизни, в тысячи раз больше, чем вообще в Москве существует людей, которые хотят на кого-то напасть или кого-то ущемить, кому-то жизнь испортить. Поэтому, пожалуйста, покупайте билет, проходите на общих основаниях, все равно вы ничего там совсем плохого сделать не сможете.
​– Это интересная точка зрения, потому что у вас, значит, ощущение, что в Москве людей, разделяющих вашу точку зрения, гораздо больше, чем людей, активно разделяющих противоположную точку зрения. То есть вы не опасаетесь, что, скажем, Земфира подвергнется бойкоту в связи с тем, что она взяла в руки украинский флаг?

– Нет, абсолютно не опасаюсь. Большинство на нашей стороне. От того, что нам кажется, что вокруг полно каких-то сумасшедших, потому что они просто получили доступ к микрофону и к телекамерам, все время в эти телекамеры лезут. На самом деле их количество абсолютно ничтожно. Никакого мнения, кроме мнения своего больного искривленного сознания, они не выражают.
​– То есть как, скажем, и несколько лет назад, у вас ощущение, что, по крайней мере, в Москве у вас есть такой большой круг, в котором вы чувствуете себя большинством?

– Понимаете, я все это проходил не только на “Пикнике Афиши” неоднократно уже, а и на других массовых мероприятиях. Я помню Марши мира, которые шли по бульварам во время уже украинского конфликта, перед каждым Маршем мира весь интернет заполнялся голосами каких-то людей, которые кричали, что они сейчас соберут боевые бригады, всех побьют, уничтожат этих национал-предателей. Дальше как это выглядит: идет тысяч 50 человек по бульварам, сбоку стоят какие-то очень немногочисленные люди и что-то орут. С фестивалями, в которых мне приходилось участвовать, как организатору и как зрителю, иногда тоже происходило то же самое. В 2009 году, когда мы привозили группу Madness, нас пугали, что это любимая группа всех скинхедов в Москве, они придут и устроят адские, жуткие беспорядки. Они действительно пришли, и на общем фоне оказалось их немного. Дальше были какие-то драки по дороге от фестиваля к метро, но на самом фестивале ничего заметного с их стороны не было. Я считаю, что люди спокойные, радостные и здравомыслящие составляют абсолютное подавляющее большинство.
​– Макаревич после поездки на восток Украины все-таки подвергся остракизму, у него были проблемы с концертами в России. То есть эта проблема, видимо, за пределами Москвы?

– Эти проблемы возникают и в Москве у разных артистов. Проблемы возникают не от того, что люди перестают покупать билеты или от того, что на концерты ходят какие-то радикалы, которые их срывают. За все время выступления Макаревича последних полутора лет в Москве мы знаем один случай, когда на концерт пришел человек с газовым баллончиком и стал его распылять. Один случай на все концерты Макаревича даже в условиях той чудовищной травли, которой он подвергался. Что касается отмены концертов, это делается очень просто: организаторам звонят из тех или иных инстанций и говорят: вы знаете, вот у вас тут приезжает артист, известный своими радикальными политическими взглядами, по нашей информации, на концерте возможны беспорядки, настоятельно рекомендуем вам это мероприятие не проводить. Никто никого не заставляет, дальше всегда решение самих организаторов, которые боятся идти на конфликт с властями, или боятся действительно этих беспорядков, или боятся, что про них потом “Лайфньюс” что-нибудь не то расскажет. Это все страх на самом таком низовом организационном уровне. Те, кто не боятся, те проводят, и ничего не происходит абсолютно, и с Макаревичем, и с Арбениной, и со всеми остальными.
​– Еще одна интересная вещь. То есть на самом деле отмены концертов – это не следствие какого-то низового движения недовольства, а, наоборот, давление сверху?

– Абсолютно. Всегда включается тот или иной административный ресурс. Я далек от мысли, что идет какой-то сигнал по системе с самого верха, но для этого достаточно, чтобы такая мысль пришла кому-нибудь в голову в местной администрации или в местном ФСБ, этого уже достаточно, чтобы поставить организаторов на уши. Чтобы немножко разрушить эту благостную картину, – я, конечно, понимаю, что есть инструменты, которые позволяют даже единичным радикально настроенным активистам сильно испортить жизнь организаторам или участникам фестиваля. То, как это происходило, мы видели в прошлом году на примере фестиваля “Парк-лайф”, когда Дмитрий Энтео несколько недель подряд вещал, что не допустит выступления сатаниста Мерилина Мэнсона, потом концерт отменили из-за звонка о заложенной бомбе. Никакого расследования, насколько я понимаю, не было, никто ответственности не понес. Да, если какие-то ушлые люди захотят устроить проблемы, то они их устроят. Но это не означает, что эти ушлые люди выражают волю большинства или являются представителями какого-то массового общественного движения. Нет, это какое-то просто мелкое вредительство.
– Давайте поговорим об отношении к происходящему внутри музыкального сообщества, здесь есть несколько линий. Событие сегодняшнего дня – это сообщение сайта Грушинского фестиваля о том, что умер Андрей Макаревич, уже отозванное: якобы сайт был взломан. Когда читали это сообщение, все понимали, что это неправда, но никто особенно не удивлялся, потому что Грушинский фестиваль теперь носит характер патриотический, по крайней мере, там есть какая-то патриотическая составляющая. Есть военно-патриотическая составляющая на фестивале “Нашествие”, который проходит в эти дни. Раньше считалось, может быть неоправданно, что рок и власть – это конфликтующие вещи. Барды в советское время – это тоже была такая площадка для некоторого инакомыслия, по крайней мере отчасти это так воспринималась. Сейчас, как я понимаю, никакой такой разделительной линии нет, может быть, она была придумана умозрительно?

– Про Грушинский фестиваль я ничего не понимаю, мне не кажется, что он вообще имеет какое-то отношение к музыке, по крайней мере, в его нынешнем состоянии. Что там у его организаторов в голове, я не берусь судить. Что касается “Нашествия”, то это все происходит не первый год, это не какой-то сюрприз или ноу-хау, которое придумано в 2015 году. Те или иные околоармейские акции, начиная от пролета пилотажных групп, заканчивая выставками боевой техники, там проводятся много лет. Это такая довольно последовательная позиция организаторов. Подозреваю, что она изначально была связана просто с желанием устроить для посетителей красивое шоу. Мы же не упрекаем авиасалон “Макс” в том, что это проводник в какой-то милитаристской государственной политике. Толпы людей туда ездят каждый год смотреть на самолеты. Точно так же и на “Нашествии” людям решили показать самолеты, потому что самолеты людям нравятся. Сейчас все это действительно попало в такой военно-патриотический контекст и оказалось звучащим в унисон со всей государственной пропагандой. Наверное, там посетители фестиваля “Нашествие” более склонны к каким-то сильным изъявлениям патриотических чувств, чем посетители “Пикника Афиши”, поэтому наличие самолетов и танков их совершенно не раздражает, даже радует и наполняет чувством гордости. Каждая страна имеет тот “Вудсток”, которого она заслуживает. Если сегодня какое-то объединение людей или определенной части общества происходит не на идеалах мира, любви и пацифизма, а на идеалах силы, государственной мощи и антизападничества, значит, для этого тоже должно быть какое-то проявление и на музыкальных фестивалях. Мне кажется это неприятным, но абсолютно закономерным. Дальше, какие выводы из этого делают музыканты, в этом участвующие, вот это уже к ним вопрос. Я бы на такой фестиваль не поехал бы выступать, к счастью, меня никто не зовет, у меня нет такой альтернативы. А для людей, которые дружат с “Нашим радио” долгие годы и для которых фестиваль – это событие раз в году, это всегда очень сложная проблема. Ее решают по-разному. Макаревич отказался, Кортнев согласился, но произнес со сцены речь в поддержку Земфиры, что, по-моему, весьма достойно. Группа “Тараканы” согласилась, но сыграла точно подобранный сет из антивоенных песен, что тоже, по-моему, весьма достойно. Ну а остальным, наверное, все равно. Понимаете, какая штука, скажем так, из VIP-зоны и оттуда, где музыканты находятся, танков не видно. Ты можешь прекрасно побывать на фестивале и ничего такого не заметить, даже тебе будет казаться, что всю эту историю про танки специально раскручивают какие-то враждебно настроенные, подкупленные конкурентами СМИ. Этот взгляд тоже довольно популярен. Каждый видит то, что он хочет видеть.
​– На самом деле интересно отношение рока к власти. С одной стороны, такая картинка, которую хочется сразу создать в голове: муж Валерии, продюсер Валерии Пригожин, представляющий поп-музыку, очень сильно за власть, а какой-нибудь рок-н-ролльщик против власти, против войны. Но на самом деле, мне кажется, хоть и были времена, когда рок ассоциировался с посланием мира – Джон Леннон, все дела, – исторически нет никакой прививки рока, рок-н-ролла против власти, против войны. Полно и на Западе, и где угодно было музыкантов от рока, которые вполне себе поддерживали власть.

– Я не припомню случаев, чтобы западные музыканты в массовом порядке поддерживали войну. Что значит поддерживать власть – тоже довольно сложно сказать. Потому что власть там регулярно меняется в результате выборов, поэтому если ты просто агитируешь своих фанатов проголосовать за консерваторов или за лейбористов – это не значит, что это поддержка власти, это значит просто поддержку того или иного политического направления. В этом радикальное отличие от России. Когда в начале войны в Ираке проходили массовые антивоенные демонстрации, то музыканты, вплоть до самых крупных, вплоть до Тома Йорка, лидера “Радиохэд” или Деймона Элброна, лидера группы “Блер”, они шли в первых рядах этих манифестаций, что тоже в России представить себе сложно. На самом деле разницы между попсой и роком в мире давно не существует, все как-то тусуются вместе и весь музыкальный истеблишмент представляет собой нечто единое. Но все равно при всем своем богатстве, или статусе, или близости к сильным мира сего, как правило, даже самые крупные представители этого истеблишмента всегда очень любят подчеркивать свою независимость и свою какую-то мирную, гуманистическую, гуманитарную направленность. То есть подписать кого угодно, от Канье Уэста до Пола Маккартни, на какую-нибудь гуманитарную акцию помощи нуждающимся, помощи бедным странам, выступить на большом концерте, собрать денег – это раз плюнуть. Заставить их что-то сказать в пользу войны в Ираке или вторжения в Афганистан, которую ведет их же правительство, практически невозможно. Существуют единичные примеры такого типа, и то это какие-то кантри-музыканты, которые выражают точку зрения совсем консервативных сельскохозяйственных штатов. Дело в том, что благополучие западных музыкантов от власти не зависит более-менее никак. В ситуации, когда тебе нужно регулярно сливаться с какими-то окологосударственными акциями или выступать на организованных сверху концертах, соглашаться засветиться в какой-нибудь неприятной компании или подписать какое-нибудь агрессивное коллективное письмо, зависимость почему возникает, – потому что от власти зависят бюджеты, от власти зависит телевизор, власть дает себе какие-то дополнительные возможности, дополнительные преференции, которые просто, зарабатывая своим искусством, ты не сможешь получить. Чего продюсеру Пригожину как-то начинать ругаться и скандалить, обещать всех посадить в тюрьму при случае? Зачем он это делает? Затем, что, наверное, у него какой-то расчет, что за это его подопечных начнут чаще показывать по телевизору, по крайней мере, не прекратят. В известном смысле этот расчет оправдывается. На Западе такой проблемы просто нет, там нет какой-то единой кнопки или единого сундука, из которого распределяется бюджет и которым занимается государство. Поэтому музыканты ведут себя как-то более по-человечески.
​– С другой стороны вот есть певец Газманов, вполне себе патриотический и милитари-стайл, я бы сказал, но можно вспомнить и певицу Шер на авианосце перед большой группой военнослужащих.

– У нее был видеоклип такой, ничего страшного в этом нет. Вообще любить родину и любить армию –это нормально и естественно, никто этого делать не запрещает. Певица Шер пела на авианосце, но история не припомнит случаев, когда певица Шер при каждом удобном случае в твиттере, допустим, начинала требовать кого-нибудь посадить, или расстрелять, или выслать из страны за то, что он недостаточно родину любит. Отличие исключительно в этом. Ради бога, ты патриот, ты можешь поддерживать родину, поддерживать вооруженные силы, все, что угодно. Газманов всегда, еще во вполне демократической и либеральной России щеголял в каких-то галифе с лампасами и пел песню “Господа офицеры”, у него это тоже последовательная позиция. Но просто зачем при этом постоянно искать каких-то воображаемых врагов в России, выискивать их и требовать всевозможной кары на их головы – вот этого я понять не могу. Это, конечно, то, что на Западе практически отсутствует. Безусловно, когда случается что-нибудь из ряда вон выходящее, когда Шинед О’Коннор порвала в телеэфире портрет Папы Ионна Павла второго, ей тоже начинают после этого устраивать обструкцию будь здоров, но делают это не коллеги-музыканты, там нет никакого продюсера конкурирующей певицы, который требовал бы ее немедленно закатать в тюрьму и выслать из страны – такого себе представить просто невозможно. Еще один важный момент, что касается отношения музыкального сообщества к окружающим событиям: мне в последнее время кажется, что это отношение очень сильно зависит от каких-то поколенческих установок. Мы видим, что самую последовательную антивоенную позицию занимают сейчас люди типа Макаревича, Артемия Троицкого, продюсера Саши Чепорухина, или Александра Липницкого, басиста группы “Звуки Му”, то есть люди такого поколения хипповского, скажем так, которые еще помнят конец 1960-х – начало 1970-х и для которых эти идеалы мира, любви и музыки, которая ведет к миру и любви на земле, они оказались самыми главными, в критических ситуациях именно эти ценности в них сыграли, ими руководят. Для них это инструмент движения к миру, любви и свободе. А уже люди чуть помоложе покупаются прекрасно на всякие “государственные интересы”, на “Русский мир”, на “давайте защищать наших и убивать чужих”. Странным образом почему-то очень во многом это отношение зависит от того, сколько тебе лет, к какому поколению ты принадлежишь и на какой музыке, на каких ценностях ты сформировался в молодости.
​– Мне это не очевидно. Понятно, есть старый закал хипповской культуры, которая вся построена на этом, но тут ушла сама суть рока – это несколько пафосно звучит, но рок-н-ролл всегда был выражением протестующей энергии молодежи. А теперь мы видим, что никакой протестующей энергии у молодежи нет, видимо, нет никакой энергии, рок-н-ролла поэтому нет никакого.

– Некоторые люди говорят, что рок-н-ролл закончился в 1969 году на фестивале в Альтамонте, когда байкеры-охранники застрелили чернокожего зрителя на концерте “Роллинг Стоунз”, и на этом все закончилось, потому что стало понятно, что это не движение ко всеобщей гармонии, а точно такая же истерика и насилие, как все вокруг. С тех пор рок многократно умирал и многократно возрождался. Наверное, наше представление о том, что какая-то протестная энергия, молодежная энергия неразрывно связана с рок-музыкой, это представление безнадежно устарело. Рок не является совершенно точно каналом для выражения этой энергии. При этом с тем, что эта энергия полностью отсутствует, и даже с тем, что она отсутствует в музыке, я, пожалуй, не соглашусь. Эта энергия проявляется в разнообразных формах активизма, социального, гражданского, политического, во всевозможных технологических штуках, абсолютно прорывных и сумасшедших, в каких-то вещах, которые реально меняют наш мир, которые давно уже не связаны с рок-музыкой. Что касается музыки, там тоже этот дух где-то остался. Он иногда дышит в песнях Гребенщикова, который, как выяснилось, сумел пронести себя и сберечь себя через все эти десятилетия, или в совершенно сумасшедших выступлениях Патти Смит, ветерана американской поэзии, американской рок-музыки, героини панк-возрождения середины 1970-х, которая в этом году рвет все самые модные фестивали, выступает на них в качестве хедлайнера, и люди, журналисты ходят туда и пишут, что наконец-то почувствовали, что такое настоящая рок-музыка, так, как это было в 1977 году в Нью-Йорке в клубе CBGB. Этот дух в ветеранах сцены остается, и в молодежи он тоже где-то присутствует абсолютно точно. Может быть, не в роке, может быть, в электронике, может быть, в каких-то экспериментальных делах, но иногда его удается зацепить. Никакого массового движения, которое бы скрепляло поколения, в этом, безусловно, нет, но говорить о том, что молодежь совсем захирела или рок бесповоротно умер, я бы тоже, конечно, не стал.
Валентин Барышников
svoboda.org

Новости Русского Нью-Йорка США

Как “хорошие девочки” из СССР на Кубе пережили потерю родины и дожили до потепления отношений с США

Президент США Барак Обама объявил о восстановлении дипломатических отношений с Кубой, разорванных 54 года назад. “Мы соседи, а теперь можем стать еще и друзьями”, – сказал Обама и заверил, что открытие посольств состоится уже 20 июля. Переговоры о восстановлении дипотношений между США и Кубой велись с декабря прошлого года, когда Обама и Кастро объявили о начале перезагрузки. С тех пор отношения между странами заметно потеплели: была налажена прямая телефонная связь (раньше звонки проходили через третьи страны), было принято решение о возобновлении морского и авиасообщения, Госдепартамент США исключил Кубу из списка стран – спонсоров терроризма. Возможно, следующим шагом к сближению станет отмена многолетнего эмбарго, хотя такие планы уже сейчас активно критикуют республиканцы, контролирующие Конгресс. Как бы там ни было, уже сейчас можно уверенно говорить о скорых глобальных переменах в жизни кубинских граждан, среди которых, как выяснил корреспондент Радио Свобода, недавно побывавший на Острове свободы, есть и выходцы из Советского Союза – их около 6000 человек.

Они переезжали на Кубу полвека назад по очень большой любви: к своим кубинским мужьям, революции, социализму с человеческим смуглым лицом. Они искренне верили в возможность жизни в вечном лете и коммунистическом раю. Только вот для многих советских переселенцев этот рай обернулся настоящим субтропическим адом: с разрушительными ураганами, голодом и жесткой диктатурой.

***

Из длинной извилистой очереди к паспортному контролю служба безопасности аэропорта имени Хосе Марти заинтересовалась почему-то только мной. Двое хмурых молодых мулатов в форме отвели меня в отдельную комнату и на плохом английском начали допрос:

– Мистер, зачем вы прилетели в Гавану?

– Я журналист из России. Хочу снять документальный фильм о русских женщинах, которые много лет назад вышли замуж за ваших революционеров и переехали жить на Остров свободы. Мне интересно посмотреть, как они тут у вас устроились. Думаю, зрителям в нашей стране это тоже должно быть интересно.

– Что вы везете с собой?

– Минимальный набор оборудования для съемок и сумку с гостинцами.

– Гостинцами?

– Уверен, что мои соотечественницы, если я их найду, обрадуются продуктам, которые они ели в молодости в СССР, полвека назад. У вас же нет, например, ирисок “Кис-кис”.

– Ирисок? Что это?

– Это наша душа.

Следующие полчаса я пытался объяснить кубинским пограничникам, что шоколадка “Аленка” – это гораздо больше, чем просто шоколадка. Что в черном чае со слоном на упаковке важен не чай, а слон. И что селедка, которая мужественно летела со мной через половину земного шара, нужна для традиционного новогоднего русского салата.

– “Под шубой”?

– Да, “шубой” называют слои нарезанных овощей и майонеза, которыми накрывают кусочки селедки.

– Майонез?

– Да. Соус такой. У нас его очень любят почему-то.

– Понятно, мистер. Все в порядке. Проходите. Только оборудование вам придется оставить в аэропорту. Вы не имеете права снимать на территории нашей страны без особого разрешения. Хорошей вам командировки.

Середина октября. Гавана. Набережная Малекон. Сезон дождей на исходе, но льет все еще будь здоров. Промокший до нитки человек в шортах и майке с рюкзаком и чемоданом телевизионного оборудования стоит у дороги. Шоколадка “Аленка” – больше, чем просто шоколадка. Две шоколадки “Аленка” – в два раза больше, чем просто шоколадка. В стране, для граждан которой шоколад – деликатес, “Аленка”, как выяснилось, может брать на себя функции пропуска-“вездехода”, служебной “ксивы” и “особого разрешения”.

Моя первая цель – провинция Сьего-де-Авила, примерно 500 километров от Гаваны. Я решил добираться автостопом. Путешествовать на популярном здесь виде общественно транспорта Camello (кузов от автобуса, прикрепленный к обыкновенному грузовику), совсем не хотелось. К тому же на Кубе действует очень удобный и любимый местными жителями закон, согласно которому все автомобили с правительственными номерами обязаны бесплатно подвозить автостопщиков. Иначе – большой штраф или даже увольнение с работы. В стране самых красивых американских ретроавтомобилей мне досталась раздолбанная “Лада”.

 

Ирина Тищенко

Машина летит по дороге с идеальным покрытием на пределе своих возможностей. Один раз в десять минут – не чаще – проносится машина по встречке. На обочинах мелькают силуэты полуголых крестьян с подносами на головах, на подносах домашнее сливочное масло большими квадратными кусками. На 500 километров – одна работающая бензоколонка и одна палатка, где при тебе готовят и разливают свежевыжатый тростниковый сок. Дождь то накидывается крупными, дубасящими по крыше каплями, то внезапно перестает, уступая место солнцу.

Сьего-де-Авила – рай с открытки. Вдоль северного побережья провинции – рифы и острова с курортами, популярными у канадских туристов. Южное побережье покрыто мангровыми лесами и озерами. Въезжаю в административный центр – небольшой, но густонаселенный городок. Вместо привычных такси здесь лошадиные повозки, с которых грохочет музыка. “Шашечки” нарисованы прямо на лошадях. У таксистов-конюхов спрашиваю адрес русской женщины, переехавшей в эти края много лет назад. Они сразу же понимают, о ком идет речь, и показывают дорогу. Других русских женщин в Сьего-де-Авила просто нет. Эту – “со странностями” – здесь все хорошо знают.

На окраине городка между железнодорожным полотном и свалкой сиротливо примостился крошечный домик с деревянной крышей, картонной входной дверью и сломанной судьбой обитателей. На стук никто не откликается, но дверь не заперта. Солнечные лучи пробиваются из дыры в потолке. Туалет прямо на кухне, отгорожен от холодильника шторкой и представляет собой дыру в полу. Старенький телевизор покрыт толстым слоем пыли. Пол заставлен тазами с водой, которую пропускает дырявая крыша. На ступенях, ведущих наверх, спит кошка. Прежде чем подняться на второй этаж, на всякий случай громко даю о себе знать:

– Есть кто-нибудь дома?

– Что вам нужно? Кто вы?

Я ответил, кто я и что мне нужно. Строгий женский голос грубо велел уходить. Но через пару секунд как будто смягчился и попросил подождать внизу. Еще через минуту ко мне спустилась худосочная изъеденная морщинами женщина с выдающимся горбатым носом и в длинном – до самых пят – выгоревшем платье.

– Вы что, правда, летели тринадцать часов, а потом ехали через полстраны, чтобы поговорить со мной?

– Да.

– Простите, вы что, больной?

– Нет… да… я журналист.

– Очень приятно. Ирина Яковлевна. Тищенко.

Я достал из сумки “Аленку”. Героиня дрожащими руками взяла подтаявшую шоколадку и, увидев забытое и родное румяное лицо в косынке, растаяла сама.

– Это невероятно. Мне это, должно быть, снится. Я русскую речь-то не слышала сто лет. А тут еще и подарок из детства. А вот мне вас угостить совсем нечем.

Ирина Яковлевна открыла неработающий холодильник, в темноте которого стояла лишь полуторалитровая бутылка питьевой воды. Женщина несколько раз извиняется за отсутствие еды и будто в оправдание говорит, что только вчера доела последнее яйцо. Продуктовые карточки, с помощью которых кубинцы отовариваются в магазинах, позволяют гражданам приобрести пять яиц в месяц.

– Без света с девяти утра сижу. У нас с электричеством очень большие проблемы. Знаете, до недавнего времени здесь официально были запрещены тостеры и электрочайники, правительство так заставляло экономить электричество и вынуждало покупать газовые плитки. У многих кубинцев стоят дома газовые плитки. Но их в основном используют как полки под что-нибудь. Потому что со спичками – большая напряженка.

Я с радостью соглашаюсь и на воду. Ирина Яковлевна отламывает кусочек шоколадки, робко кладет его в рот и закрывает глаза от наслаждения.

– Вы извините, что я буркнула на вас сначала. Я и правда не поверила, что это не сон. И за бардак извините, ради бога. Сейчас сезон дождей, а в сезон дождей у меня всегда бардак: когда идет ливень, во всем доме нет ни одного места, где я могу сидеть. Там на втором этаже есть угол, где не течет, вот я в этом углу и стою, как наказанный ребенок. Стекол у меня нет, но вы в нашей провинции мало у кого найдете стекла в доме, это привилегия очень богатых людей.

Ирина Яковлевна Тищенко – девушка голубых кровей, университетский сотрудник. В СССР преподавала русский язык и литературу – студенты были от нее без ума. Особенно один – тот самый, который приехал с Кубы по учебной программе.

– Ты, сеньор, сам представь: конец семидесятых, по телевизору Маврикиевна и Никитична – это из веселого. На столе сайра и минтай, если повезет. Унылые леса из панельных домов. Очереди даже за туалетной бумагой. А нам про светлое будущее рассказывают. В это же время на Кубе – вечный праздник какой-то происходит. Кубинский социализм и революция из Союза выглядели очень привлекательными, карнавальными. У нас полутрупы Брежнев и Андропов, у них – красавчики Фидель и Рауль. У нас голодуха, а у них, казалось, прорастает даже палка, воткнутая в землю. И вот на фоне всего этого мне, советской училке, еще и в любви признается молодой и до одурения красивый мулат родом из этого праздника.

удущий муж ухаживал за Ириной Яковлевной, как не ухаживал за ней никто и никогда. Он прекрасно, без акцента говорил по-русски, был учтив, очень прилежен, цитировал русскую классику, провожал до дома и защищал возлюбленную от нападок завистников.

– Он же совсем черный был. А в Союзе знаешь ведь как? Это официально – дружба народов и интернационализм, а на деле – страшный расизм. Мы пять лет с ним жили, а за руку не держались, когда по улице шли. Потому что могли прямо в лицо сказать, что я проститутка, могли крикнуть мне, чтобы я убиралась с этим черномазым с глаз долой. Ну, вот я и убралась.

Ирина Яковлевна снимает очки с толстыми треснутыми стеклами, протирает их платьем и достает из коробки старую фотографию мужа:

– Вот он. Красавчик мой. Убийца мой. Второго января я умерла. Когда села с ним в самолет и улетела в Гавану. В Гаване меня ждал рай, роскошная гостиница на Малеконе, завтрак в постель, романтические прогулки по старому городу. Так было неделю. А потом он повез меня к себе домой. В богом забытую деревню, куда Кастро ссылал диссидентов, то есть в ад меня отвез. Захожу в наше любовное гнездышко, смотрю по сторонам и глазам своим не верю: голые стены, выкрашенные в туалетный цвет. Потолка нет, сразу крыша. Страшная грязь, антисанитария, вонь. И тут я поняла, что попала серьезно. Я-то вся такая красивая была, умная, начитанная, рефлексирующая, на революционный карнавал летела, а оказалась в месте, где никто не слышал даже о том, что такое унитаз.

Их любовь закончилась ровно в тот момент, когда закончилась любовь между Гаваной и Москвой. Сразу после развала СССР заводы на Кубе один за другим стали закрываться. Поставка продовольствия прекратилась. Санкции, эмбарго, изоляция – на Кубе начался, как здесь осторожно говорят, “специальный период”. То есть страшный голод. У Ирины Яковлевны этот период совпал с событием, которое почти заставило ее залезть в петлю: муж привел домой любовницу и сказал, что теперь они будут жить втроем.

– Я собрала свои вещи и побежала, куда глаза глядели. И с тех пор живу в постоянной ненависти ко всему, что меня окружает. Я ненавижу все кубинское. Ненавижу испанский язык, хотя думать и видеть сны стала, к сожалению, на нем. Ненавижу этих людей – общаться с ними невозможно, себе дороже. Сегодня они с тобой дружат, а завтра своруют последний кусок хлеба. Они такой народ: только ты им поверишь, они обязательно сделают подлость. Никому ничего здесь не надо. Сегодня у них что-то есть и ладно, а что будет завтра – всем наплевать. Они страшные лентяи, работать здесь не любят и не умеют.

Она и сама давно не работает. Да даже если бы не возраст и не проблемы со здоровьем, работу университетской преподавательнице здесь найти непросто. Русский язык теперь никто не учит, а вся экономика провинции Сьего-де-Авила держится на разведении крупного рогатого скота и выращивании ананасов. Государство платит ей пенсию – пять долларов. Все, что у нее можно было украсть, украли ненавистные соседи. Постоянные стрессы украли зрение. Прекрасная бесплатная кубинская медицина никакого светлого будущего ей не обещает. Ирина Тищенко стремительно теряет зрение и поделать с этим ничего не может.

– Я знаю, что скоро ослепну. Я уже сейчас почти не вижу. Что будет со мной, когда это произойдет, даже думать боюсь. Вернуться на родину я не могу. Я уезжала из другой страны, она называлась СССР, а к России я не имею никакого отношения, у меня ни документов, ни родных там нет. И здесь я тоже совершенно чужая. И в этом во всем я могу винить только себя. Меня предупреждали, останавливали, но я поехала. Я сама своими руками угробила свою жизнь. Не надо уезжать из дома никогда. Дома и стены помогают. Как бы плохо ни было, не надо уезжать! Иначе очень просто превратиться в злую собаку. Хотите еще воды?

У Ирины Яковлевны я узнал, что таких, как она, советских невест, влюбившихся в кубинцев и переехавших на остров, около трех тысяч. Ни с одной из них отношений она не поддерживает: говорит, что просто стыдно выглядеть неудачницей в их глазах. Ближайшая “невеста” – в ста километрах отсюда. Полтора часа езды на восток острова – в провинцию Камагуэй.

 

Любовь дель Торро

Едем вдоль выжженной полосы красной кубинской земли. Водитель – молчаливый мужик с широкими плечами – оживает, когда мы минуем указатель на один из мемориалов Че Гевары.

– Наша любовь. Наша гордость. Наш свет.

– Любите его, да?

– Да, очень любим.

– А вы довольны жизнью на Кубе?

– Конечно, у нас очень свободная и хорошая жизнь. Хочешь кокаин? Есть кокаин. Хочешь девочек? Есть девочки. Хочешь мальчиков? Есть мальчики. Хочешь выпивку? Есть выпивка.

– Легкая жизнь.

– Все есть, брат. Все. Кроме денег.

– Не такая уж легкая.

– Да, денег нет. Но все равно жизнь неплохая. Кокаин есть. Девочки есть. Мальчики есть. Выпивка есть. Понимаешь меня? Но денег нет.

– Грустно.

– Грустно. Но жизнь интересная. Ведь есть кокаин. И девочки. И мальчики. И выпивка.

– Разумеется.

Водитель раздраженно включил магнитолу и весь оставшийся путь до Камагуэя не проронил ни слова.

Столица провинции – 350-тысячный город – умиляет своим седативным действием и спокойной, не кричащей, а очень скромной и настоящей красотой. Сюда редко доезжают туристы, машин почти нет, таксистов на лошадях тоже. С балконов домов длинными лентами свисает выстиранное белье. На табуретках вдоль дорог молча сидят созерцающие беззубые старушки. Куры, как бездомные собаки, выискивают по переулкам что-нибудь съедобное. Исторический центр – всемирное наследие ЮНЕСКО. Архитектура колониального периода, старые церквушки и рыжие уютные черепичные крыши на площади Трабахадорес – в этот город влюбляешься немедленно. Так случилось и с Любовью дель Торро, переехавшей сюда из Москвы вместе с мужем Рубеном почти сорок лет назад.

“Можно просто Люба”, – ухоженная, благоухающая светлокожая дама без возраста встречает меня в своем садике возле дома, жмет руку и приглашает зайти внутрь, попутно демонстрируя огород: “Это дерево гуавы. Это манго, понюхайте, как пахнет. Нет, вы понюхайте-понюхайте. В это время года запах невероятный, вот-вот появятся плоды. Когда все поспевает, я утром выхожу с корзиной, набираю манго на завтрак”.

Сколько в ее большом двухэтажном доме комнат, сразу и не сосчитать. Кухня, несколько спален, гостевая – всюду дорогая антикварная мебель. Любовь явно хочет произвести на меня впечатление и сразу заходит с козырей – достает из холодильника баночку ледяной колы:

– Не удивляйтесь только. Вы наверняка заметили, что на Кубе кола не продается. Кажется, в двух странах во всем мире не продается: у нас и в Северной Корее. Но у меня, во-первых, муж часто бывает за границей и привозит редкости. А, во-вторых, иностранцам здесь на черном рынке предлагают гораздо больше, чем аборигенам. На прошлой неделе заходил фарцовщик, велосипед мне продал. Sociolismo! Значит – блат.

Любовь дель Торро – из тех редких советских невест, кому удалось заработать на Кубе на красивые платья и не протекающую крышу над головой. Она берет меня за руку и ведет в кабинет, чтобы познакомить с тем, кому она обязана и крышей, и платьями, и запретной колой.

Мы здесь на Кубе так и остались в каком-то смысле вечно молодыми, расслабленными, мы здесь живем в другом измерении

Все началось в 1963 году – с поезда, на котором по СССР вихрем прокатился Фидель Кастро. А вслед за Фиделем в страну прилетели тысячи латиноамериканских красавцев получать высшее образование. В том числе и Рубен – мачо с химфака. Вопрос о том, где им жить, долго не обсуждался. Он взял ее под мышку и увез к себе на родину.

– Жалею ли я, что уехала? Конечно нет. Посмотрите на меня и посмотрите на женщин моего возраста в России: у вас люди моего поколения погасшие, руки у них давно опустились, а мы здесь на Кубе так и остались в каком-то смысле вечно молодыми, расслабленными, мы здесь живем в другом измерении.

Муж Рубен – семидесятилетний седовласый ученый-медик. Невысокий коренастый мужчина в подтяжках и стильной шляпе косится на банку с газировкой и предлагает перейти на что-нибудь посерьезнее. Закидав виски большими кубиками льда, сделав глоток, он не без удовольствия объясняет, что нужно делать, чтобы хорошо жить и в чахнущей от санкций и многолетней изоляции стране:

– Нужно становиться хорошим доктором. Тогда будут загранки. А если будут загранки, будет и все остальное. Кубинские врачи часто и абсолютно легально ездят по всему миру – работать и учиться. И это, пожалуй, один из немногих шансов игнорировать изоляцию, зарабатывать деньги, иметь доступ к тем радостям, которые вам кажутся повседневными, а для нашей страны – эксклюзив. У нас до 2008 года было запрещено иметь мобильные телефоны, вы можете в это поверить? В моем доме, правда, этих телефонов и раньше было штук шесть. Сегодня сотовая связь официально разрешена, правда, сволочь, очень дорогая: минута разговора – доллар. Оператор только один – Cubacel. Гражданин страны может оформить только одну симку. Про интернет знаешь? В сеть у нас выходят не больше пяти процентов населения. Нам с Любой повезло быть среди этого меньшинства.

Рубен не хочет быть голословным. Достает из тумбочки огромный модем, подключает его; коробка скрипит, издает жалобный писк и со второго раза выходит в сеть. Седовласый ученый в подтяжках улыбается как ребенок, будто бы только что на его глазах свершилось настоящее чудо. Допив виски, расслабившись и потеряв бдительность, Рубен просит меня прикрыть дверь в кабинет, нащупывает на антресолях ключ, открывает им ящик в своем письменном столе и украдкой достает коробку с настольной игрой “Монополия”:

– Вот за это даже мне тут голову оторвут, это не снимай, понял? Ты знаешь, что сделал Фидель в первый же день, придя к власти? Приказал уничтожить все имевшиеся в стране настольные империалистические игры.

Любовь тоже делится секретом: в девяностые ей удалось получить российский паспорт. И теперь раз в месяц она получает российскую пенсию – около двухсот долларов против кубинских пяти. Вечерами к ним в гости приходит десятилетний внук. Больше всего на свете он любит слушать бабушкины сказки про какой-то снег, который сыплется холодными хлопьями прямо с неба. Хотя так, конечно, не бывает.

 

Ирина Пелаеза

Хотя “специальный период” давно закончился, Куба до сих пор испытывает серьезные трудности с продовольствием. Абсолютный рекордсмен по продолжительности жизни под санкциями, Куба до сих пор обеспечивает граждан продуктами по талонам – они называются libreta. Впрочем, и в валютных магазинах, где я мог покупать еду за туристические конвертируемые песо – “куки”, тоже особо не разгуляешься: на полках в основном консервы и пятилитровые баклажки с водой. Стыдно признать, но спасаться мне пришлось привезенными для героинь фильма гостинцами. Несколько кирпичиков бородинского хлеба я все-таки сохранил для Ирины Пелаеза – русской диссидентки, которую на прощание посоветовала навестить Любовь дель Торро.

Отыскать Ирину оказалось непросто. Точного адреса у ее дома нет. Названия улицы – тоже. Никаких ориентиров, просто кусок тропического леса, в котором по какой-то случайности много лет назад выросло несколько десятков захудалых хижин. В одной из них и живет Пелаеза – короткостриженая, приветливая, остроумная и улыбчивая женщина, встретившая меня в больших галошах и с фонариком у входа в резервацию.

– Это хижины. Так тут люди живут. И жили всегда. Сорок лет назад, пятьдесят, шестьдесят. Лужи, ямы, мусор. Иногда мне кажется, люди собирают мусор по всей стране и привозят его сюда специально. Из-за того, что я тут борюсь с этой грязью, мы не очень ладим с соседями. Они мне пакостят, стучат на меня все время в революционный комитет. Пусть стучат. Люди могут быть бедными, но не имеют права быть засранцами. Грязь меня унижает. Друзей у меня в этой деревне мало, всего два человека – Осмар и Хорхе, они гей-семья, вон они у входа стоят курят. На Кубе гомофобии нет, раньше была, а теперь нет. Наоборот, сверху спускают терпимость. И все терпят.

Ирина ведет меня по разбитой дороге, умело уворачиваясь от колючих веток. По этой дороге она ходит каждый день вот уже тридцать лет: на работу и с работы. Так приятно после трудного жаркого дня вернуться домой. И так приятно, когда этот дом просто есть. Ирина перескакивает через большую глубокую лужу.

– В 1998 году случился очень сильный ураган. И дом мой улетел, как у Элли с Тотошкой. А мой муж, как Нуф-Нуф, построил новый домик из прутьев и досок, которые остались от прежнего жилища. Но и этот дом простоял только до следующего сезона дождей, его тоже унесло в океан.

Четыре года Ирина – профессорская дочка с высшим образованием – прожила в шалаше, пока ее муж строил третий дом. Купить квартиру в ипотеку на Кубе нельзя: государственный банк в стране победившей революции кредитами не балует. Болезненно худой и застенчивый Освальдо – муж Ирины. У него сильные мозолистые руки, уставший вид и очень красивые молодые глаза. В Москве он выучился на авиаконструктора, влюбился в студентку Иру и привез ее сюда. Но после похолодания российско-кубинских отношений начальство поставило его перед выбором: или русская жена, или работа. Он выбрал жену и вместе с ней и родившимся ребенком едва не умер от голода. Ирина, вспоминая этот период, начинает нервно кусать ногти.

– Тогда действовала специальная программа Фиделя Кастро для семей с детьми с малым весом. Мы под нее попали. Нам давали три пакетика с макаронами. Два пакетика риса. Горсть фасоли и кусочек масла. Ничто так не унижает мать, как невозможность прокормить собственного ребенка. А я не могла. Сейчас, слава богу, дела обстоят не так плохо. Но дома у нас мяса не бывает и теперь. Килограмм говядины здесь стоит примерно 20 долларов. Муж зарабатывает 14 долларов в месяц, я десять. Для нас мясо – это яйца. И если ты сумел купить кости – это большой праздник.

Под самым носом у Ирины и Освальдо океан, кишащий рыбой. Но рыболовные суда здесь особо не встретишь. Кому и как рыбачить на Кубе, решает государство, с большим скрипом выдавая лицензии на ловлю лишь единицам. Несанкционированная рыбалка расценивается как попытка бегства с острова. И для простых смертных попросту невозможна. Повсеместный государственный контроль бесит Ирину. Она давно не верит ни в какую революцию и каждый раз, когда речь заходит о Фиделе и Рауле, злится.

– Мне не нравится, что здесь нет свободы. Прежде всего, внутренней свободы. А местным это нравится. У многих здесь на лбу большими буквами написано слово из трех букв: “раб”. Думать люди не хотят, ведь выдавливать из себя раба – тяжелая и малоприятная работа. Здесь власть разговаривает с людьми лозунгами и девизами, которым много-много лет. Они ленятся даже что-нибудь новенькое придумать. Меня могут поставить к стенке, но я не боюсь это говорить: революция может жить только тогда, когда она совершается. А если этот образ эксплуатировать десятилетиями, это просто мертвечина. Пойдемте, я вам покажу мою революцию.

Ее революция помещается на двух квадратных метрах возле сарая. Здоровенная жирная свинья жует грязные корнеплоды. Ирина смотрит на нее почти влюбленными глазами:

– Она беременная. Целый год мы старались ее оплодотворить, непросто это было. Дай бог, скоро родятся поросята. Каждый будет стоить по 500 песо. Для нас это сумасшедшие деньги. Бог прижмет, но не задушит. А теперь пойдем покажу свой Остров свободы… Вот он.

За домом камнями выложен небольшой круг, в кругу – идеально белый чистый песок. Ирина скидывает галоши и осторожно, будто боясь нарушить какое-то таинство, становится на песок:

– Освальдо два года каждый день привозил с работы мешочек с песком. За это время вырос вот такой песчаный островок. Когда мне плохо, когда у меня большие проблемы, я встаю в этот песок и расслабляюсь. На настоящий пляж мы не ездим, он далеко, не можем себе позволить.

Но о том, что она переехала жить на Кубу, Ирина не жалеет ни секунды.

– Я правильно поступила. Вот если Библию читаешь, там говорится: оторвись от отца, оторвись от матери, от всего того, с чем ты жил когда-то, но не отрывайся от мужа. Ты выходишь замуж и соединяешься с другим человеком. Мы поженились и стали одним целым. Эта христианская мысль мне помогает справляться с сомнениями. Мне вообще только одно по-настоящему не дает покоя: свою одинокую пожилую маму я, скорее всего, больше никогда не увижу. Чтобы заработать на билет на самолет, нам с мужем придется работать несколько жизней. Без выходных. Эта рана никогда не закроется. Я звоню ей на Новый год и на день рождения. Два раза в год. Потому что один такой звонок стоит 200 песо. Эти деньги мой муж зарабатывает за две недели. Две недели работы, чтобы я поговорила две минуты.

 

***

Аэропорт имени Хосе Марти. Досмотр личных вещей перед вылетом в Москву. Мулат в форме трясет перед моим лицом коробкой с сигарами.

– Больше двух коробок вывозить нельзя, мистер. Эту придется оставить.

– Одну секунду, сеньор. У меня для вас сувенир. Вот. Вы когда-нибудь пробовали шоколадку “Аленка”?

– Да.
svoboda.org

Новости Русского Нью-Йорка США

Правительство США выделит деньги новой команде Саакашвили

Губернатор Одесской области Михаил Саакашвили заявил, что американское правительство выделит средства на зарплаты для его новой команды. По словам политика, об этом он договорился на встрече с послом США на Украине Джеффри Пайеттом. Саакашвили отметил, что деньги будут выделены в рамках программы по борьбе с коррупцией, однако не уточнил размер помощи и ее сроки. В “Фейсбуке” бывший президент Грузии также сообщил, что американские полицейские будут тренировать полицию Одессы.
Сегодня Глава Одесской ОГА Михаил Саакашвили провел встречу с Послом США Джеффри Пайеттом. Договорились, что американские полицейские из Калифорнии будут тренировать новую Одесскую полицию.
Михаил Саакашвили в конце мая получил украинское гражданство и был назначен губернатором Одесской области. В соответствующем указе президента Украины Петра Порошенко отмечалось, что “принятие Саакашвили в гражданство Украины представляет государственный интерес”.

В Грузии в отношении Саакашвили возбуждено несколько уголовных дел, он объявлен в розыск. Политик называет обвинения в свой адрес политическим гонением.

svoboda.org

Новости Русского Нью-Йорка США